Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними: иначе они вдруг обратятся в общие места, а общим местам уже не верят.

 Театр – это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра.

 Как осмеивать исключения, если еще не узнал хорошо те правила, из которых выставляешь на вид исключения?

 Без носа человек – черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, – просто возьми, да и вышвырни в окошко!

 Как ни глупы слова дурака, а иногда бывают они достаточны, чтобы смутить умного человека.

 Славная дивчина! Я бы отдал все свое хозяйство, чтобы поцеловать ее! (Вечера на хуторе близ Диканьки)

 Обращаться со словами нужно честно.

 В каждом слове бездна пространства, каждое слово необъятно.

 Смех великое дело, он не отнимает ни жизни, ни имения, но перед ним виновный как связанный заяц.

 Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!

 Уча других, также учишься. 
  
…Едва есть ли высшее из наслаждений, как наслаждение творить.

 У писателя только и есть один учитель: сами читатели.

 Есть у русского человека враг, непримиримый, опасный враг,  не будь которого он был бы исполином.  Враг этот – лень.

 Под песню пеленается, женится и хоронится русский человек.

Мастерство Гоголя сказывается в яркости языка его произведений. В них много выражений, превратившихся в пословицы и поговорки.

 А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!

Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?
 
 Ах, какой пассаж!

Борзыми щенками брать.
 
 В детстве мамка ушибла.

Варвара, на расправу.
 
 Галантерейное, черт возьми, обхождение.

Глуп, как сивый мерин.
 
 Да благословит вас Бог, а я не виноват.

Дама приятная во всех отношениях.
 
 Есть еще порох в пороховницах.

Живой как жизнь.
 
 И веревочка в дороге пригодится.

Иван Александрович, ступайте департаментом управлять.
 
 Из прекрасного далека.

Исторический человек.
 
 «Э!» – сказали мы с Петром Ивановичем.

Легкость в мыслях необыкновенная.
 
 Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается.

Мартобря 86-го числа.
 
 Мертвые души.

Музыка играет, штандарт скачет.
 
 Мы удалимся под сень струй.

Не вытанцовывается.
 
 Не по чину берешь!

Отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь.
 
 Отыскался след Тарасов.

Пошла писать губерния!
 
 Пришли, понюхали – и пошли прочь.

Птица-тройка.
 
 Свинья в ермолке.

Сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы.
 
 Рисовал, рисовал, да и зарисовался.

Городничий – глуп, как сивый мерин…
 
 Тридцать пять тысяч курьеров.

Унтер-офицерская вдова. Сама себя высекла.
 
 Чему смеетесь? Над собою смеетесь!

Я люблю поесть. Ведь на то и живешь, чтобы срывать цветы удовольствия.

 И какой же русский не любит быстрой езды?

 Именины его бывают на Антона… и на Онуфрия его именины.

 Он вор: хоть он теперь и не украл, да всё равно он украдёт.

Кто уже кулак, тому не разогнуться в ладонь.

Помилосердствуйте, господа, да ведь не привравши никакая речь не говорится!

Нет уз святее товарищества.

С Пушкиным на дружеской ноге.

Как угодно почитайте меня, но только с настоящего моего поприща вы узнаете настоящий мой характер, верьте только, что всегда чувства благородные наполняют меня, что никогда я не унижался в душе и что всю жизнь свою обрёк благу. Вы меня называете мечтателем, опрометчивым, как будто бы я внутри сам не смеялся над ними. Нет, я слишком много знаю людей, чтобы быть мечтателем.

Украинские песни не отрываются ни на миг от жизни и всегда верны тогдашней минуте и тогдашнему состоянию чувств. Везде проникает их, везде в них дышит эта широкая воля козацкой жизни. Везде видна та сила, радость, могущество, с какой козак бросает тишину и беспечность жизни домовитой, чтобы вдаться во всю поэзию битв, опасностей и разгульного пиршества с товарищами.

Вещь, над которой сижу и тружусь теперь… не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов… Если бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое моё порядочное творение. Вся Русь отзовётся в нём.

(Гоголь Погодину о «Мёртвых душах» )

…Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже всё поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого.

(Гоголь о «Мёртвых душах»)

Вся Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить.

Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться… Эх, кони, кони, что за кони… Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ… Чудным звоном заливается колокольчик, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух, летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.

Архитектура – тоже летопись мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни, и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе.

Сколько есть у нас добрых людей, но сколько есть и плевел, от которых житья нет добрым… На сцену их! Пусть видит весь народ! Пусть рассмеётся им! О, смех великое дело!

Дивишься драгоценности нашего языка: что ни звук, то и подарок; всё зернисто, крупно, как сам жемчуг, и, право, иное название ещё драгоценнее самой вещи.

Перед вами громада – русский язык. Наслаждение глубокое зовет вас, наслаждение погрузиться во всю неизмеримость и изучить чудесные законы его.

…Истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа.

Из театра мы сделали игрушку вроде тех побрякушек, которыми заманивают детей, позабывши, что это такая кафедра, с которой читается разом целой толпе живой урок, где, при торжественном блеске освещения, при громе музыки, при единодушном смехе показывается знакомый, прячущийся порок и, при тайном голосе всеобщего участия, выставляется знакомое, робко скрывающееся возвышенное чувство.

(“Петербургские записки” 1836 год.)

Всякий народ своеобразно отличается каждый своим собственным словом, в котором отражается его характер. Сердцеведением и мудрым познанием жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и живо трепетало, как метко сказанное русское слово.

И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы!

Сочинение моё гораздо важнее и значительнее, чем можно предполагать по его началу… Я могу умереть с голода, но не выдам безрассудного, необдуманного творения…

Едва ли есть высшее из наслаждений, как наслаждение творить.

Работа – моя жизнь; не работается – не живется.